Автор: Пользователь скрыл имя, 01 Мая 2012 в 17:51, лекция
Рассмотрены философские взгляды Фридриха Августа фон Хайека.
Фридрих Август
фон Хайек
ДОРОГА К РАБСТВУ
Итак, социализм вытеснил либерализм
и стал доктриной, которой придерживаются
сегодня большинство
Лишь под влиянием мощных демократических течений, предшествовавших революции 1848 г., социализм начал искать союза со свободолюбивыми силами. Но обновленному "демократическому социализму" понадобилось еще долгое время, чтобы развеять подозрения, вызываемые его прошлым. А кроме того, демократия, будучи по своей сути индивидуалистическим институтом, находилась с социализмом в непримиримом противоречии. Лучше всех сумел разглядеть это де Токвиль. "Демократия расширяет сферу индивидуальной свободы, -- говорил он в 1848 г., -- социализм ее ограничивает. Демократия утверждает высочайшую ценность каждого человека, социализм превращает человека в простое средство, в цифру. Демократия и социализм не имеют между собой ничего общего, кроме одного слова: равенство. Но посмотрите, какая разница: если демократия стремится к равенству в свободе, то социализм -- к равенству в рабстве и принуждении". [Discours prononce a assemblee constituante le 12 Septembre 1848 sur la question du droit au travail Oeuvres completes d'Alexis de Tocqueville, vol. IX, 1866. P. 546.]
Чтобы усыпить эти подозрения и
продемонстрировать причастность к
сильнейшему из политических мотивов
-- жажде свободы, социалисты начали
все чаще использовать лозунг "новой
свободы". Наступление социализма
стали толковать как скачок из
царства необходимости в
Следует обратить особое внимание на
едва заметный сдвиг в значении слова
"свобода", который понадобился,
чтобы рассуждения звучали
Свобода в этом смысле -- это, конечно, просто другое название для власти или богатства. [Характерное смешение свободы и власти, с которым мы еще будем встречаться неоднократно, -- слишком сложный предмет, чтобы останавливаться на нем здесь подробно. Это смешение старо, как социализм, и настолько тесно с ним связано, что еще семьдесят лет назад один французский исследователь, изучавший его на примере трудов Сен-Симона, вынужден был признать, что такая теория свободы "сама по себе уже содержит весь социализм" (Janet P. Saint-Simon et le Saint-Simonisme, 1878. P. 26, прим.). Примечательно, что наиболее явным апологетом этого смешения является ведущий американский философ левого крыла Джон Дьюи. "Свобода, -- пишет он, -- есть реальная власть делать определенные вещи". Поэтому "требование свободы -- это требование власти" (Liberty and Social Control. -- "The Social Frontier". November. 1935. P. 41).] Но хотя обещание этой новой свободы часто сопровождалось безответственным обещанием неслыханного роста в социалистическом обществе материального благосостояния, источник экономической свободы усматривался все же не в этой победе над природной скудостью нашего бытия. На самом деле обещание заключалось в том, что исчезнут резкие различия в возможностях выбора, существующие ныне между людьми. Требование новой свободы сводилось, таким образом, к старому требованию равного распределения богатства. Но новое название позволило ввести в лексикон социалистов еще одно слово из либерального словаря, а уж из этого они постарались извлечь все возможные выгоды. И хотя представители двух партий употребляли это слово в разных значениях, редко кто-нибудь обращал на это внимание, и еще реже возникал вопрос, совместимы ли в принципе два рода свободы.
Обещание свободы стало, несомненно,
одним из сильнейших орудий социалистической
пропаганды, посеявшей в людях
уверенность, что социализм принесет
освобождение. Тем более жестокой
будет трагедия, если окажется, что
обещанный нам Путь к Свободе
есть в действительности Столбовая
Дорога к Рабству. Именно обещание свободы
не дает увидеть непримиримого
* * *
Однако в последние годы доводы о непредвиденных последствиях социализма, казалось бы, давно забытые, зазвучали вдруг с новой силой, причем с самых неожиданных сторон. Наблюдатели один за другим стали отмечать поразительное сходство условий, порождаемых фашизмом и коммунизмом. Факт этот вынуждены были признать даже те, кто первоначально исходил из прямо противоположных установок. И пока английские и иные "прогрессисты" продолжали убеждать себя в том, что коммунизм и фашизм -- полярно противоположные явления, все больше людей стали задумываться, не растут ли эти новоявленные тирании из одного корня. Выводы, к которым пришел Макс Истмен, старый друг Ленина, ошеломили даже самих коммунистов. "Сталинизм, -- пишет он, -- не только не лучше, но хуже фашизма, ибо он гораздо более беспощаден, жесток, несправедлив, аморален, антидемократичен и не может быть оправдан ни надеждами, ни раскаянием". И далее: "Было бы правильно определить его как сверхфашизм". Но еще более широкое значение приобретают заключения Истмена, когда мы читаем, что "сталинизм -- это и есть социализм в том смысле, что он представляет собой неизбежный, хотя и непредвиденный, результат национализации и коллективизации, являющихся составными частями плана перехода к социалистическому обществу" [Eastman M. Stalin's Russia and the Crisis of Socialism, 1940. P. 82].
Свидетельство Истмена является весьма
примечательным, но далеко не единственным
случаем, когда наблюдатель, благосклонно
настроенный к русскому эксперименту,
приходит к подобным выводам. Несколькими
годами ранее У. Чемберлен, который
за двенадцать лет, проведенных в
России в качестве американского
корреспондента, стал свидетелем крушения
всех своих идеалов, так суммирует
свои наблюдения, сопоставляя русский
опыт с опытом итальянским и немецким:
"Вне всякого сомнения, социализм,
по крайней мере на первых порах, является
дорогой не к свободе, но к диктатуре
и к смене одних диктаторов
другими в ходе борьбы за власть
и жесточайших гражданских
В публикациях последних лет можно найти множество подобных утверждений. Особенно убедительны свидетельства тех, кто, будучи гражданами стран, ступивших на путь тоталитарного развития, сам пережил этот период трансформации и был вынужден пересмотреть свои взгляды. Приведем еще только одно высказывание, принадлежащее немецкому автору, который выражает ту же самую мысль, но, может быть, даже более глубоко проникает в суть дела. "Полный крах веры в достижимость свободы и равенства по Марксу, -- пишет Петер Друкер, -- вынудил Россию избрать путь построения тоталитарного, запретительного, неэкономического общества, общества несвободы и неравенства, по которому шла Германия. Нет, коммунизм и фашизм -- не одно и то же. Фашизм -- это стадия, которая наступает, когда коммунизм доказал свою иллюзорность, как это произошло в сталинской России и в догитлеровской Германии" [Drucker P. The End of the Economic Man, 1939. P. 230].
Не менее показательна и интеллектуальная эволюция многих нацистских и фашистских руководителей. Всякий, кто наблюдал зарождение этих движений в Италии [весьма поучительную картину эволюции идей многих фашистских лидеров можно найти в сочинении Р. Михельса (вначале -- марксиста, затем -- фашиста) (Michels R. Sozialismus und Faszismus. Munich, 1925. Vol. II. P. 264--266; 311--312)] или в Германии, не мог не быть поражен количеством их лидеров (включая Муссолини, а также Лаваля и Квислинга), начинавших как социалисты, а закончивших как фашисты или нацисты. Еще более характерна такая биография для рядовых участников движения. Насколько легко было обратить молодого коммуниста в фашиста, и наоборот, было хорошо известно в Германии, особенно среди пропагандистов обеих партий. А преподаватели английских и американских университетов помнят, как в 30-е годы многие студенты, возвращаясь из Европы, не знали твердо, коммунисты они или фашисты, но были абсолютно убеждены, что они ненавидят западную либеральную цивилизацию.
Нет ничего удивительного в том, что в Германии до 1933 г., а в Италии до 1922 г. коммунисты и нацисты (соответственно фашисты) чаще вступали в столкновение друг с другом, чем с иными партиями. Они боролись за людей с определенным типом сознания и ненавидели друг друга так, как ненавидят еретиков. Но их дела показывали, насколько они были в действительности близки. Главным врагом, с которым они не могли иметь ничего общего и которого не надеялись переубедить, был для обеих партий человек старого типа, либерал. Если для коммуниста нацист, для нациста коммунист и для обоих социалист были потенциальными рекрутами, т.е. людьми, неправильно ориентированными, но обладающими нужными качествами, то с человеком, который по-настоящему верит в свободу личности, ни у кого из них не могло быть никаких компромиссов.
Чтобы у читателей, введенных в
заблуждение официальной
* * *
Для тех, кто наблюдал за
эволюцией от социализма к фашизму
с близкого расстояния, связь этих
двух доктрин проявлялась со все
большей отчетливостью. И только
в демократических странах
Информация о работе Фридрих Август фон Хайек. Дорога к рабству